Борис ТУХ

Он начинал пелевинскими «Чапаевым и Пустотой», и это была, пожалуй, лучшая его постановка. Роман Пелевина инсценировался редко, и среди тех инсценировок, какие мне приходилось видеть, Кольдитс вне конкуренции.

У пьесы братьев Пресняковых «Изображая жертву», напротив, длинная сценическая история. Один только Кирилл Серебрянников поставил ее дважды: во МХАТе и в кино; кинематографическая версия была уморительно смешной, однако юмор и колоритность слегка потеснили разрушительную иронию и тотальный пессимизм Пресняковых.

Литовец Оскарас Коршуновас (очень многие хотят видеть в нем театрального мессию, который придет и перевернет мир сценического искусства... то ли с головы на ноги, то ли с ног на голову) сделал жесткий и грохочущий спектакль в молодежной стилистике, подчеркнуто агрессивный, провоцирующий неприятие его сторонниками привычного театра.

Человек в ящике

Март Кольдитс далек и от безбашенности Серебрянникова, и от агрессии Коршуноваса. Историю не очень молодого юноши по имени Валя, который работал «жертвой» – изображал трупы во время следственных экспериментов – он прочитывает как историю лишнего человека, долгое время с холодным интересом естествоиспытателя наблюдавшего за мерзостями окружающей жизни и в конце концов решившего, что жизнь и есть мерзость, а жить – это творить мерзости.

Параллелями между Гамлетом и Валей, которыми Пресняковы насытили пьесу, Кольдитс пользуется выборочно. Неаппетитно хлебающий суп дядя Петр (Аллан Ноорметс), конечно, не Клавдий; он всего-навсего заурядный человек из толпы, который давно любил мать Вали (Эпп Ээспяэв) и теперь, когда она овдовела, собирается жениться. Да и мать никакая не Гертруда – просто если женщине, уже выходящей из старшего бальзаковского возраста, появилась возможность устроить свою жизнь, грех такой удачей не воспользоваться. Еще один персонаж «гамлетовской» мистификации Пресняковых, скучная и слезливая «Офелия»-Оля, беспощадно вымарана режиссером, но с Олей выпала очень важная для Пресняковых тема: выморочности и безрадостности секса; современный «лишний человек» настолько выхолощен эмоционально, что и секс для него – тяжкая повинность.

...В прологе спектакля играющий Валю Прийт Выйгемаст лежит, скорчившись, в каком-то ящике (скорлупе? раковине?) и наводит видеокамеру то на публику, то на себя; корчит рожи. Вале явно не хочется вылезать из своего убежища и возвращаться в мир, где люди убивают себе подобных по пустяковым поводам, грубо, некрасиво. А часто без повода! Марионетки они, что ли, не имеющие своей воли?

Валя – моралист. Немножко странный: моралист-пофигист, моралист-провокатор; с туповатым милицейским сержантом Севой (Март Тооме) он разговаривает по-сократовски, пытаясь открыть Севе сущность его же устремлений: не получить образование мечтает сержант, а мечтает он о такой должности, чтобы работать поменьше и получать побольше. Едва не доведя Севу до должностного преступления, жестокий философ окатывает его холодным душем из логики и раскольниковских мыслей.

Апокалипсис от режиссера

В фильме Серебрянникова все убийства имели ярко выраженный национальный колорит. Кольдитс к этому не стремится. Возможно, под влиянием самих Пресняковых, настаивающих: «Мы делаем продукт, который не предлагает ничего традиционно русского. Нет этой торговли русской загадочной душой. Нет расхристанности, юродства, матрешек». Может быть, от этой стерильности пострадали два лучших в пьесе «следственных эксперимента»: в бассейне и в японском ресторане. Индрек Ояри в роли Закирова не играет «лицо кавказской национальности» – он играет просто чужака, который очень плохо соображает, но надеется купить себе свободу. В японском ресторане пропал ключевой момент – песня «пожилой японки с трудной судьбой». Помните, как в кино этот шедевр дворовой лирики, излагавший в 40 строчках сюжет «Мадам Баттерфляй», исполняла Лия Ахеджакова? В переводе пропала заунывная мелодика, песня звучит слишком патетично... а потом уже, в эпилоге, ее исполняют матросы с бессмысленно погибшего корабля.

Лучший «эксперимент» – первый, с утоплением трупа в туалете. Андрес Рааг играет незадачливого убийцу Должанского с потрясающей серьезностью и наивом. Но главные сюрпризы постановки связаны с апокалиптическими мотивами второго акта. Образ милицейского Капитана (Райн Симмуль) в результате того, что матерщина, которой он «не ругается, а разговаривает», в переводе пропала, подвергся корректировке. Теперь он такой же моралист, как Валя. Только Капитан предпочитает умереть сам, поев смертельно опасное рыбное блюдо, а Валя согласен жить и мучаться, но близких ему людей препровождает на тот свет: там им будет лучше. Финальный «эксперимент», который проводят над живым Валей покойники, завершается видеокадрами конца света. Пресняковы этот Апокалипсис не заказывали, но имеет же режиссер право на свою трактовку!