Борис ТУХ

Художник, сын режиссера и театроведа

- Должен ли театральный художник хорошо рисовать?

- Любого человека можно научить хорошо рисовать. Это математика, это физиология. Мозг передает сигналы руке, и она выводит линии. Но всего этого мало. Человек может умело вязать морские узлы, лихо лазать по вантам, не бояться качки. Но если он не мечтает открыть Америку... или хотя бы островок какой безымянный, он не моряк!

...Когда я впервые пришел к своим студентам, я стеснялся не меньше их и не знал, с чего начать. Так и сказал им. И одна девочка (первокурсница, вы только подумайте!) предложила: «Давайте играть в ассоциации, тогда вы поймете, кто мы такие – и вам, и нам будет проще». Я предложил первое попавшееся слово: толь. Оно у них ассоциировалось с летом, с дачной жизнью – ведь летом в дачных поселках стучат молотки, люди заново перекрывают крыши... С сараем, в котором, покрытые паутиной, стоят эти рулоны. И т.д. Тогда я предложил другое слово: смерть! И – тишина. Я сказал им: вы еще не сталкивались со смертью... и слава Богу. Но все вы читали Дюма и помните, как он описывал гибель Портоса. Так пусть пока что у вас со смертью ассоциируется том «Виконта де Бражелона», раскрытый на этой странице, почти в самом конце, ряды строк, абзацы... Художник строит свой мир из конкретностей пережитого...

Наша справка:

КРЫМОВ, Дмитрий Анатольевич

Художник. Окончил факультет сценографии Школы-студии МХАТ. Оформил более восьмидесяти спектаклей в театрах Москвы, Риги, Таллинна, Софии, Токио, Парижа и более двух десятков книг, вышедших в различных издательствах. Его работы находятся в Государственной Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Государственном музее Л. Н. Толстого, Государственном театральном музее, Клингшпор-музее, Музее Виктории и Альберта, Корпоративном собрании «Инкомбанка», Собрании Министерства культуры России, Музее Ватикана, Коллекции Всемирного банка, других частных собраниях в Бельгии, Германии, США, Франции, Израиле, Великобритании

Отец – великий (не преувеличиваю) режиссер Анатолий Васильевич Эфрос, мать – великий театральный критик и театровед Наталья Анатольевна Крымова. Эфрос не только создал удивительный театральный стиль, который трудно описать словами (его спектакли были словно сотканы из воздуха, - сказал Дмитрий, и точнее не скажешь). Он обладал редким мужеством в любой момент и в любую эпоху оставаться самим собой. Не боролся против советской власти, а жил как бы не замечая ее (а такое для власти еще оскорбительней, чем явное диссидентство). И то же можно сказать о Наталье Крымовой, которая всю жизнь для театрального мира оставалась Наташей, как сын их сейчас, во вполне зрелом возрасте, остается Димой. Крымова всегда говорила и писала то, что думала – и облекала свои мысли в ясную и чеканную форму, не похожую ни на наукообразный «птичий» язык, ни на пустословный захлеб.

Д.К.: Я буквально вырос в театре, за кулисами. Отец тогда работал в Московском Ленкоме, я приходил к нему на работу; меня ужасно тянуло в реквизиторский цех, и там меня баловали, даже позволяли брать домой старые эфесы от шпаг и прочие замечательные вещи...

Сейчас Дмитрий Крымов ставит спектакли. Его бездомный театр, возникший из курса художников, ставших еще и актерами, нашел приют – в статусе самостоятельной лаборатории – под крышей Школы драматического искусства Анатолия Васильева. В Таллинн, на фестиваль «Сон в зимнюю ночь», прошедший в Городском театре, лаборатория привезла удивительный спектакль «Сэр.Вантес. «Донкий Ход»...

- Дима, вы выбрали профессию художника для того, чтобы оставаться в театре, но идти при этом своим путем, а не родительским?

- Да, у меня не было мысли заниматься режиссурой. Это произошло случайно, когда папы не стало.

- Помню, примерно через год после смерти Анатолия Васильевича вы оформляли в Таллинне спектакль Инго Нормета по пьесе Булгакова «Мольер» - одной из любимых вещей Эфроса, он ее ставил и в театре, и на ТВ... Спектакль был посвящен памяти Анатолия Васильевича...

- Это, кажется, был мой первый приезд в Таллинн. В детстве мама как-то привозила меня в Прибалтику, но заезжали ли мы в Таллинн – не помню.

Вышел Вершинин – и я заплакал

- К спектаклям отца у вас было такое же отношение, как к другим спектаклям талантливых режиссеров, или все-таки особое?

- Я не так уж много видел спектаклей, которые произвели бы на меня сильное впечатление. Но из десяти лучших виденных мною спектаклей - семь папиных. Это по количеству. А по качеству... Конечно, его спектакли отличались от других. Как-то из воздуха ткалось настроение; казалось, вроде бы ничего не происходит, а когда во вторых «Трех сестрах» на сцену вышел Вершинин, молодой парень (там все артисты были молодые, студенты) и сказал: «Я из Москвы» - я заплакал. Как-то воздух папа умел лепить. Еще в Ленкоме – я был тогда маленький – мне очень нравились спектакли «104 страницы про любовь» и «Снимается кино». «Чайку» по молодости я не очень понимал... А потом – «Брат Алеша», «Дон Жуан», «Директор театра».... волшебный был спектакль.

- Помню, будучи в Москве, я пошел на «Директора театра» только из-за Эфроса. Пьеса Игнатия Дворецкого была напечатана, ну, пьеса как пьеса, ничего особенного.

- Мне тоже она показалась какой-то скучноватой. Но не на сцене... Потом «Ромео и Джульетта», «Дон Жуан»... «Тартюф» во МХАТе очень нравился. Поставил папа его с чужой компанией и очень веселился.

Меня зажег «Гамлет»

- А рисовали вы с раннего детства?

- Рисовал плохонько. По-настоящему я стал рисовать, когда ушел из театра.

- Почему ушли?

- Папа умер. Полтора года я еще работал, а потом оглянулся и ушел...

...Знаете, о том времени, когда папа работал на Таганке, трудно так просто говорить. Кто-то не понял его, кто-то не принял, а очень многие люди были счастливы в работе с ним. В шаге, который он сделал, согласившись принять Таганку, видели разное, но многие там приняли его, и работа была удивительной. За кулисами, в кабинетах происходило разное, но сама работа шла очень сильно.

Уйдя из театра, я 13-14 лет занимался живописью. А потом мой приятель, совершенно замечательный актер Валерий Гаркалин, уговорил меня поставить с ним «Гамлета». Полтора года мы работали, получился странный спектакль, многим не нравился, но кое-кто все-таки понял, что мы хотели сказать... Эта работа меня зажгла. И актеры были очень хорошие, Николай Волков играл, Татьяна Лаврова... Это был абсолютный эксперимент. Я не думал этим заниматься и дальше, но после первого спектакля вдруг как-то захотелось продолжать. У меня возникла идея поставить с Волковым «Короля Лира». Но пока я собирал компанию и искал место, Николай Николаевич умер... В глубине души у меня сохранялось желание сделать «Лира», но пока я взял и поставил «Недосказки». А «Лира» уже потом.

- Когда возник тот театральный язык, который вы демонстрируете в «Донком Хоте»?

- Тогда и возник, на «Недосказках».

- Визуальная картина создается (рисуется) в ходе спектакля, так?

- Так мы придумали. Я затрудняюсь точно определить законы этого жанра. Я, скорее, их нахожу и подчиняюсь им, чем выражаю словами. Я не хотел бы столбить какие-то законы, чтобы не стать их рабом... В труппе все художники, кроме троих. Я делал этот спектакль про такого дурашливого поэта. Но каждый видит в этой фигуре свое...

В доме изгнанника

- Вы играете в «Школе драматического искусства» Анатолия Васильева?

- Да, мы там играем все спектакли, начиная с «Недосказок». Он позвал к себе уже готовый спектакль. Но сейчас мы играем только там. Но когда он нас пригласил, я просто подскочил: не было такого еще, чтобы Васильев кого-то приглашал в свой театр! Он дал нашим актерам зарплату, перевел на положение лаборатории. Там мы сделали и «Короля Лира», у нас он называется «3 сестры», по дочерям Лира.

- Судя по рецензиям, спектакль получился довольно веселый?

- Я бы сделал его еще веселее. Только почему-то у нас всегда так получается: чем больше веселишься, тем страшнее бывает потом.

Анатолий Васильев покинул Россию, так как московский мэр Лужков, решив, что в экспериментальном театре Васильева слишком много лабораторной работы и слишком мало спектаклей для публики, одно из театральных зданий (на Поварской) отбирает у театра, а в другое, не известив режиссера, назначил директором некоего деятеля по фамилии не то Малобровцев, не то Малобродский. Сейчас добровольный изгнанник ставит спектакль в парижском театре «Одеон», а затем будет преподавать в театральной академии в Лионе, где специально для него открывают кафедру режиссуры.

Вернется ли он? Боюсь что-то сказать. Мы хотели создать временный режиссерский совет, который руководил бы театром до возвращения Васильева. Нам это запретили. Управление культуры возложило всю полноту власти на этого самого нового директора.

На мой дилетантский взгляд, проблема та же, что в «Дон Кихоте». Васильев – другой. И это раздражает власти. К сожалению, этот драматичнейший момент в российской истории не уникален, хотя подобного не было давно.

Людоедское время

- Но он всегда был другим!

- Но время не было таким людоедским, как сейчас! Обвинения в том, что дом не используется – чепуха. Вот, к примеру, Леонардо да Винчи за свою жизнь написал довольно мало работ. Но не заявлял же ему Александр Борджиа: «Что-то мастерская у тебя простаивает! Не передать ли ее кому-нибудь более продуктивному?» Театр Васильева так и строился как лаборатория. Там каждая комната имеет свое расписание и занята круглые сутки. А судят его сейчас как репертуарный театр. Это разные законы существования.

Мне думается, Лужкова задело то, что Васильев, получив театр, не стал прогибаться, устраивать в здании банкеты, накрывать столы и т.д., а гордо воспринял получение здания как должное. Он очень гордый человек. И очень сложный характер. Несовременный. Он очень крупный художник. И это чувствуется во всем. Я до сих пор с трепетом вхожу к нему. Разговор обычно начинается где-то в первом часу ночи, заканчивается к трем; я не ночной человек, мне такие ночные бдения мучительны, но честное слово – от Васильева я всегда уходил бодрым, как после интересного события. Он и в печали, и в радости, и в ярости, и в веселье – крупный человек. Вокруг него – атмосфера крупной художественной личности. Но и льва можно изловить и водворить в клетку. Чиновник всегда хитрее художника.

- Получается, что нынешняя российская власть мало чем отличается от брежневско-андроповской. Тогда людей выдавливали за границу, отбирая гражданство, сегодня – отбирая помещения.

- Когда какому-то московскому начальнику сказали: «Что вы делаете? Он же уедет!», тот ответил: «Ну и что? Ростропович тоже уехал, так ведь вернулся!»

- Ростропович вернулся после падения той власти, которая его изгнала.

- А им это не кажется. Власть есть власть. Они непотопляемы. Власть не сменилась, сменилась вывеска. А они как владели Россией, так и владеют. Да, нет цензуры, как бы свобода полная. Но это свобода в клетке. Деньгами владеют определенные люди. Которые хотят, чтобы о них говорили хорошо. И не позволят говорить плохо или вообще не говорить. Последнее для них самое ужасное.

...Мы сделали спектакль «Торги», это нарезка из чеховских пьес, прощание с Васильевым... В финале актеры поют романс – на слова монолога Яши из «Вишневого сада»: «Анатолий Александрович, заберите нас с собой в Париж!» Пока мы играем. Но если граница унижения зашкалит, нам придется уйти. И приземлиться где-то в чистом поле.

Играем для кого-то в присутствии публики

- Васильев построил в театре церковь. Как эти две структуры уживаются? Церковь ведь всегда к театру относилась настороженно.

- Меня тоже мучил этот вопрос. Но так как я не думаю сейчас об этом, я забыл ответ, который тогда дал себе. В чем-то эти структуры схожи. Я знаю, что тот идеальный спектакль, который я хотел бы видеть, должен быть похож на службу. В том смысле, что не зависеть от реакции публики. Мы играем для кого-то в присутствии публики. Возникает определенный драйв. Здесь надо ходить по грани между зависимостью и независимостью. Но как бы ты ни декларировал независимость от людей, ты все равно от них зависишь. Это вопрос для психологов и психотерапевтов. Что кому нужно для того, чтобы получился спектакль. Завязан ли ты с публикой или не завязан. Любые идеи – для кого они? Художник безотчетно думает: для кого он работает: для себя, для папы с мамой, для друзей, для критиков, не для критиков, в войне с критиками, для иностранцев? Он делает для того, чтобы... ЧТО?

- А для кого вы работаете?

(Смеется.) Не ожидал, что вы переадресуете этот вопрос мне. Я не знаю. Прежде всего для себя. Для своей компании. Как вот этот фестиваль. Он тоже для своей компании, для собственного хорошего настроения.